Неточные совпадения
— Я
послала к
мама. А ты поезжай скорей
за Лизаветой Петровной… Костя!… Ничего, прошло.
Выдумывать было не легко, но он понимал, что именно
за это все в доме, исключая Настоящего Старика, любят его больше, чем брата Дмитрия. Даже доктор Сомов, когда
шли кататься в лодках и Клим с братом обогнали его, — даже угрюмый доктор, лениво шагавший под руку с
мамой, сказал ей...
«
Мама, а я еще не сплю», — но вдруг Томилин, запнувшись
за что-то, упал на колени, поднял руки, потряс ими, как бы угрожая, зарычал и охватил ноги матери. Она покачнулась, оттолкнула мохнатую голову и быстро
пошла прочь, разрывая шарф. Учитель, тяжело перевалясь с колен на корточки, встал, вцепился в свои жесткие волосы, приглаживая их, и шагнул вслед
за мамой, размахивая рукою. Тут Клим испуганно позвал...
— Ах, как это с вашей стороны мило и великолепно будет, — вдруг, вся одушевясь, вскричала Lise. — А я ведь
маме говорю: ни
за что он не
пойдет, он спасается. Экой, экой вы прекрасный! Ведь я всегда думала, что вы прекрасный, вот что мне приятно вам теперь сказать!
— Вот я назло
маме и Хине нарочно не
пойду замуж
за Привалова… Я так давеча и
маме сказала, что не хочу разыгрывать из себя какую-то крепость в осадном положении.
Мама ждала-ждала, а потом и
послала за тобой.
За границей, после долгого, впрочем, времени, он вдруг полюбил опять
маму заочно, то есть в мыслях, и
послал за нею.
За границей, в «тоске и счастии», и, прибавлю, в самом строгом монашеском одиночестве (это особое сведение я уже получил потом через Татьяну Павловну), он вдруг вспомнил о
маме — и именно вспомнил ее «впалые щеки», и тотчас
послал за нею.
«Тут одно только серьезное возражение, — все мечтал я, продолжая
идти. — О, конечно, ничтожная разница в наших летах не составит препятствия, но вот что: она — такая аристократка, а я — просто Долгорукий! Страшно скверно! Гм! Версилов разве не мог бы, женясь на
маме, просить правительство о позволении усыновить меня…
за заслуги, так сказать, отца… Он ведь служил, стало быть, были и заслуги; он был мировым посредником… О, черт возьми, какая гадость!»
Но у Макара Ивановича я, совсем не ожидая того, застал людей —
маму и доктора. Так как я почему-то непременно представил себе,
идя, что застану старика одного, как и вчера, то и остановился на пороге в тупом недоумении. Но не успел я нахмуриться, как тотчас же подошел и Версилов, а
за ним вдруг и Лиза… Все, значит, собрались зачем-то у Макара Ивановича и «как раз когда не надо»!
— Вот
мама посылает тебе твои шестьдесят рублей и опять просит извинить ее
за то, что сказала про них Андрею Петровичу, да еще двадцать рублей. Ты дал вчера
за содержание свое пятьдесят;
мама говорит, что больше тридцати с тебя никак нельзя взять, потому что пятидесяти на тебя не вышло, и двадцать рублей
посылает сдачи.
— Вы по три, по четыре часа играете на рояле, — говорил он,
идя за ней, — потом сидите с
мамой, и нет никакой возможности поговорить с вами. Дайте мне хоть четверть часа, умоляю вас.
Я достал свою полушку,
пошел и спешил вспомнить,
за кого чтоб молился нищий:
за меня, конечно, и
за Машу Плещееву;
за папу и
маму;
за бабушку, — ведь она мне дала полушку; потом
за упокой души дедушки Викентия Михайловича и другого дедушки, маминого отца, Павла Васильевича.
Мама, как узнала, пришла в ужас: да что же это! Ведь этак и убить могут ребенка или изуродовать на всю жизнь! Мне было приказано ходить в гимназию с двоюродным моим братом Генею, который в то время жил у нас. Он был уже во втором классе гимназии. Если почему-нибудь ему нельзя было
идти со мной, то до Киевской улицы (она врагу моему уже была не по дороге) меня провожал дворник. Мальчишка издалека следил
за мною ненавидящими глазами, — как меня тяготила и удивляла эта ненависть! — но не подходил.
У
мамы стало серьезное лицо с покорными светящимися глазами. «Команда» моя была в восторге от «подвига», на который я
шел. Глаза Инны горели завистью. Маруся радовалась
за меня, по-обычному не воспринимая опасных сторон дела. У меня в душе был жутко-радостный подъем, было весело и необычно.
Когда буду
идти из гимназии,
мама сказала, — зайти в библиотеку, внести плату
за чтение. Я внес, получил сдачу с рубля и соблазнился: зашел в магазин Юдина и купил пятачковую палочку шоколада. Отдаю
маме сдачу.
Я в 6 часов уходил в театр, а если не занят, то к Фофановым, где очень радовался
за меня старый морской волк, радовался, что я
иду на войну, делал мне разные поучения, которые в дальнейшем не прошли бесследно. До слез печалились Гаевская со своей доброй
мамой. В труппе после рассказов Далматова и других, видевших меня обучающим солдат, на меня смотрели, как на героя, поили, угощали и платили жалованье. Я играл раза три в неделю.
—
Мама, ты не входи ко мне, а только подойди к двери. Вот что… Третьего дня я заразился в больнице дифтеритом, и теперь… мне нехорошо.
Пошли поскорее
за Коростелевым.
— Я,
мама, ни
за что не
пошла бы замуж
за гернгутера, — говорила матери одна из дочерей Тишлера.
Я написала
маме еще до Нининой смерти о моих успехах, потом
послала ей телеграмму о кончине княжны, а теперь отправила к ней длинное и нежное письмо, прося подробно написать, кого и когда пришлет она
за мною, так как многие институтки уже начали разъезжаться…
Елена,
Мама… я
иду…
иду за него...
Елена. Что же,
мама… это для меня партия хорошая. Чего ж ждать-то? Мы живем на последнее, изо дня в день, а впереди нам грозит нищета. Ни к физическому, ни к умственному труду я не способна — я не так выросла, не так воспитана. (Со слезами). Я хочу жить,
мама, жить, наслаждаться! Так лучше ведь
идти за Андрюшу, чем весь свой век сидеть в бедном угле с бессильной злобой на людей.
Елена. Ну, разумеется, я не
пойду за него ни
за что на свете! Но позвольте же мне хоть помечтать о богатстве и посмеяться… Этого смеха,
мама, нам надолго хватит. (Уходит).
— Знаю, — и
за руку Саша
Маму к портрету тащит,
Мама идет против воли.
Иди за мной и смотри, что я с ней
за эти слова твои сделаю! — рявкнул боярин приставу и потащил его, еле дышащего, вслед
за собою в верхний этаж, где в той же опочивальне молодая боярышня, кругленькая и белая как свежая репочка, седела посреди широкой постели и плакала, трогая горем своим и старых
мам и нянь и стоящих вокруг нее молодых сенных девушек.
Вера (возбуждённо).
Мама, было бы тебе известно — я убегу из дому, но замуж
за этого болвана не
пойду!
Любовь. Глупости,
мама! Какое дело богу, природе, солнцу — до нас? Мы лежим на дороге людей, как обломки какого-то старого, тяжёлого здания, может быть — тюрьмы… мы валяемся в пыли разрушения и мешаем людям
идти… нас задевают ногами, мы бессмысленно испытываем боль… иногда, запнувшись
за нас, кто-нибудь падает, ломая себе кости…
Пётр (
за дверями кричит).
Мама,
мама,
иди сюда…
«Маменька! — стала звать, — маменька! если б ты меня теперь, душечка, видела? Если б ты, чистенький ангел мой, на меня теперь посмотрела из своей могилки? Как она нас, Домна Платоновна, воспитывала! Как мы жили хорошо; ходили всегда чистенькие; все у нас в доме было такое хорошенькое; цветочки
мама любила; бывало, — говорит, — возьмет
за руки и
пойдем двое далеко… в луга
пойдем…»
— С колоколами. А когда светопредставление, добрые
пойдут в рай, а сердитые будут гореть в огне вечно и неугасимо, касатка. Моей
маме и тоже Марье бог скажет: вы никого не обижали и
за это
идите направо, в рай; а Кирьяку и бабке скажет: а вы
идите налево, в огонь. И кто скоромное ел, того тоже в огонь.
—
Пойдем… милая дочка…
пойдем… веди меня к
маме… — взял он Аленушку
за руку.
— Да. Это честно, смело и красиво… Пожимай плечами, иронизируй… «Обездоленные», «страдающие»… Эти самые ушаковцы, которые сейчас с
мамой говорили, — вся земля, по их мнению, обязательно должна перейти к ним одним. Как же, ведь ихняя барыня! А соседним деревням они уж от себя собираются перепродавать. Из-за журавля в небе теперь уже у них
идут бои с опасовскими и архангельскими. Жадные, наглые кулаки, больше ничего. Разгорелись глаза.
Лиза. Катя, Катечка! Где Катя? Алеша приехал. Ментиков, голубчик, ненаглядный, где Катя? Вы знаете, Алеша приехал, и, значит, дело
идет на мировую. Какой Алеша красавец, и с ним какой-то, тоже красавец. Ментиков, вы это понимаете: значит, зимой я еду к ним, и никакая
мама меня не удержит. Вы не грустите, мы вместе поедем. Если бы я не была такая взрослая, я бы вас поцеловала, а теперь… (С силою хватает упирающегося Ментикова
за руки и кружит по комнате. Убегает с криком.) Катя! Алеша приехал!
— Наталью взяла с собой
мама, чтобы она помогала ей одеваться во время представления, а Акулина
пошла в лес
за грибами. Папа, отчего это, когда комары кусаются, то у них делаются животы красные?
—
Мама, мне его надо.
За что я так пропадаю,
мама?… — Голос ее оборвался, слезы брызнули из глаз, и она, чтобы скрыть их, быстро повернулась и вышла из комнаты. Она вышла в диванную, постояла, подумала и
пошла в девичью. Там старая горничная ворчала на молодую девушку, запыхавшуюся, с холода прибежавшую с дворни.